Отправная точка этой серии — детские воспоминания и простые, почти типовые семейные фотографии: сменяющиеся группы близких людей во дворе дома, построенного моим дедом. Дом и двор выкрашены в голубые, розовые, жёлтые и алые цвета, сложенные в геометрию плоскостей. Люди на снимках касаются друг друга плечами, смотрят в объектив. Это образ близости, отпечатанный на плёнке и в сознании; момент, когда все «вместе» и всё «на месте».

Память сохранила наши провинциальные летние привычки: сидение под небом на стульях, раскладушках и панцирных кроватях. Это естественное и доверчивое продолжение дома во двор или сад, превращавшихся в «комнаты без крыш» — повседневность, соединённая с трансцендентным.

В моих работах условные, открытые небу «недокомнаты» отсылают к понятию гетеротопии Мишеля Фуко, описавшему места, которые одновременно реальны и утопичны, погружая в альтернативные способы бытия и взаимодействия.

Протяжённые горизонтальные форматы, собранные из отдельных фрагментов, становятся визуальным аналогом времени. Они позволяют прожить его как опыт, разворачивающийся в реальном и метафизическом пространстве. Дискретность полиптиха фиксирует и соединяет разрозненные наблюдения в единый нелинейный поток.

Цветовые «шторки» — контрастные блоки насыщенных оттенков — работают как просветы, одновременно разделяя и объединяя фрагменты. Возникает эффект многократного появления одного и того же состояния — не буквально, но эмоционально узнаваемого. Это не пейзаж, а метафизическое пространство: духовное пристанище, к которому обращается взгляд. Повторяющееся и приоткрытое, оно становится образом утраченного детского укрытия, где можно было существовать вне времени, в чистом опыте присутствия.

Фигуры в моих картинах уже не обращены к воображаемой камере.  Они погружены в созерцание, становясь медиаторами между прошлым и настоящим, между конкретным и абстрактным. Сегменты композиции организованы как ячейки памяти — сцены, приоткрывающиеся на мгновение, словно кадры через диафрагму фотоаппарата. Я строю свой «мета-Сибай»*, где возможно одиночество без изоляции, присутствие без обсуждения, созерцание без утопии. Здесь нет события, но есть всё, что остаётся после него.

Эта живопись — о молчаливом присутствии, где фигура, плоскость и цвет существуют в состоянии напряжённого равновесия. Отчасти, это диалог с Ричардом Дибенкорном периода Berkeley, где сидящие на стульях женские фигуры существовали в неустойчивом, полуабстрактном пространстве. Формальная логика моей серии — чёткие цветовые поля, пересекающиеся углы, открытые горизонты — перекликается с пространственными структурами его Ocean Park.

Время полдень — инструмент замедления и одновременно философский вызов, позволяющий переосмыслить память, пространство и время, найти опору в быстроте существования.
Остановка времени здесь становится актом сопротивления, тишина — формой присутствия, а пауза — действием.

*Сибай — городок на Южном Урале, где жила моя семья

Время замерло, отсчет секунд остановлен: мир правит себя под свет, стряхивает пустое, на миг становится прозрачным, обновлённым. Ясно. И нет ничего, что эту ясность затмевает.

«Я» исчезает, ты на мгновение освобождён и становишься продолжением света.
Но вскоре тело напомнит о себе, напомнит тебе о тебе — своим жарким нутром, пламенеющим чревом.

Оно качает красное, гонит его от центра к периферии, где красное уже и не красное вовсе, а что-то вроде давленых ягод — и вновь к центру, чтобы стать алым.

Неважно, в какой позе нас застал полдень: зажженные солнцем тела на миг замирают в извечной синеве, чтобы, вспомнив настоящих себя, через мгновение забыть и просто пылать на ветру.

Время полдень. Время, когда невозможно развернуться назад, потому что огонь уже горит.